В 2019 году в интервью ReelSource режиссер Феликс Умаров говорил поиске собственного языка в рекламе и желании попробовать себя в кино.

Спустя несколько лет — полнометражный фильм «Пророк. История Александра Пушкина» получает «Золотой орел» за лучшую режиссерскую работу, а сам Феликс статус «Открытие года» по версии «Ники», международное признание и фестивальные награды.

Мы поговорили о том, чему учат ограничения, об этике на съемочной площадке и о разнице в подходах к работе с рекламой и полным метром.

— В нашем интервью в 2019 году ты рассказывал, что начинаешь задумываться о большом кино или сериале. В какой момент это перестало быть идеей и случился реальный переход?

— После съемок рекламы для Reebok, на волне какого-то офигенного чувства реализации, я шёл по летней Москве и думал о том, что хочется пробовать что-то дальше, кино или короткий метр. И буквально в тот же день я получаю письмо от польского продакшна «Papaya Films», который предложил мне снять короткометражку «Эдем». Я воспринял это как возможность, которую дала мне Вселенная, и которой нужно обязательно воспользоваться.

Поскольку у меня не было режиссерского образования (я все-таки закончил операторский факультет), у меня были сомнения, получится или не получится. Когда я убедился, что все получается, что я понимаю как работать в более длинном  жанре, я начал задумываться про следующие работы. Конец 2019 года был неоднозначным. С одной стороны, он был клевый, потому что меня стали активно подписывать по всему миру, с другой стороны, я понимал, что не было каких-то громких кейсов, кроме «Эдема», который вышел тогда же.

Начинается ковид, мы все сидим по домам на изоляции, пытаемся креативить какую-то рекламу, не выходя из дома. Я понимаю, что зарубежные проекты, которые мы разрабатывали с немецкими агентством и продакшеном, идут на спад ввиду вводимых ограничений. И думаю о том, что это лучшее время для того, чтобы начать работать над чем-то более длинным.

— Получается, ковид у тебя совпал с этим переходом и в какой-то момент даже ускорил его?

— Да, на самом деле с ковидом повезло. Мы же не первые, кто сидел на изоляции. Были разные эпидемии в мире и до ковида. Пушкин, который проводил осень в Болдино из-за эпидемии холеры, и не мог оттуда выехать, и другие деятели искусств. Я понимал, что это самое перспективное время, когда ты остаешься наедине с самим собой и можешь использовать этот временной ресурс под что-то, за что никак не мог взяться.

— Ты ведь тогда начал делать «Вписку» — тот самый проект, который в итоге не вышел. Насколько он был для тебя важным этапом? Это была скорее лаборатория или полноценная попытка зайти в индустрию?

— Да, я собрал команду из нескольких человек, мы начали писать сериал «Вписка» — это молодежный сериал, идея которого пришла мне и моему другу еще во времена учебы во ВГИКе.

Начинаем это все разгонять, показываем концепт менеджменту и потенциальным продюсерам, которые верят в проект и вкладываются в его девелопмент, мне дают в пару сценариста, с которым мы начинаем разработку сериала. Сняли пилот, и в это время меня как раз приглашают в качестве режиссера на сериал  «Домашнее поле». Я начинаю разрабатывать этот проект, пока «Вписка» лежит на полке. Та работа была интересной, были замечательные молодые актеры, которые сейчас сияют в разных проектах. Но сейчас  время сильно изменилось. То, с какой смелостью и какие темы мы подсвечивали, уже перестали быть актуальными. .

Я работаю над «Домашним полем», дальше переключаюсь на «Пушкина», а «Вписку» пересматриваю и думаю о том, что, наверное, хорошо, что он остался только в рамках пилота. Это было, с одной стороны, везение, а с другой стороны, там была проделана большая работа по презентации собственного концепта и готовности к переходу в большую форму.

— Сейчас ты уже в подготовке «Щелкунчика». Что это за проект для тебя, особенно после «Пророка»? И как ты сам его определяешь по жанру?

— Было, если честно, немного страшно, уже заканчивая «Пророк», понимая, что я на финишной прямой не с точки зрения съемок, а с точки зрения постпродакшна, что картина закончится и возникнет вопрос – а что дальше? Я начал активно писать следующие сценарные заявки, какие картины мне бы хотелось снять. И «Щелкунчик» затронул сердца продюсеров. Мы вот-вот начнем съемки, сейчас активно ведем над ним препродакшн.

«Щелкунчик» – это совсем не сказка. Мы это называем «рождественская» или «музыкальная» фантазия. Это ближе к интерпретации, потому что наша история связана в первую очередь не со сказкой Гофмана, а с написанием балета «Щелкунчик» Чайковским. Для меня Чайковский сам по себе фигура очень значимая, и мне бы хотелось смотреть про него больше фильмов. Я в целом восхищаюсь этим человеком и тем, что он сделал.

— После «Пророка» у тебя изменился подход к рекламе? Ты стал более выборочно относиться к проектам, или, наоборот, дал себе больше свободы пробовать разное?

— Я, конечно, выбираю, во что я готов заходить, во что не очень, и что мне было бы интересно. Безусловно, после того, как ты проходишь школу кино, реклама воспринимается чуть иначе.

Фокус уже на других вещах – если в кино ты думаешь смыслами, мизансценами, глубиной актерской игры, характером, например, того или иного героя, или что меняется внутри сцены, то в рекламе важно, чтобы это было органично, подходило под тон непосредственно продукта, и при этом было бы запоминающимся для зрителя в череде других реклам.

Это просто другой подход. Так или иначе, я считаю что если что-то делать, нужно делать на сто процентов круто. А чтобы делать на сто процентов круто, нужно верить в то, что ты делаешь. Или ставить интересную задачу, которая бы тебе откликалась. А когда ты просто как некий исполнитель выходишь на рекламу, гораздо сложнее добиваться того, чего тебе бы хотелось.

— Если коротко зафиксировать: в чем для тебя главное различие режиссёрского мышления в рекламе и в кино? Создается ощущение, что в рекламе режиссер может контролировать гораздо большее количество частей общего процесса, это так?

— Важный момент – в рекламе от тебя ждут чего-то очень суперконкретного. Агентство и клиент приходят за четким результатом. В кино мы говорим скорее про настроение. И ты сам должен продумать, как должно меняться настроение зрителя, и под это настроение подстроить разные элементы. Там уровень свободы у цехов чуть больше, чем в рекламе.

Например, у тебя есть задача сделать трансформирующий костюм, который бы хорошо работал и в сцене детективной, и в сцене любовной. Ты пытаешься продумать эти элементы, как это будет выглядеть, отдаешь художнику, сверяясь с тем, как эта задача работает. В кино абсолютно другие люди и задачи. Иные правила, когда нет брендбука, по которому можно работать в рамках нужд клиента и стратегии кампании.  Это больше про психологию, про внутреннюю составляющую героя. Повторю, просто это абсолютно разные задачи. В рекламе ты больше времени тратишь на переходы, на точность внутренних мизансцен, так как в коротком хронометраже важно быстро и точно донести посыл и добиться цели кадра, и актеры двигаются не как им велит внутренний голос, а потому как развел сцену режиссер, который за кадром руководит ими и кричит: «Так, иди туда! Улыбнись шире, ярче эмоции!» .

Отвечая на вопрос про различия, я бы сравнил рекламу и кино со спортом. Ты приходишь в спортзал, есть день ног и день рук. И вот здесь то же самое. Кино – это какая-то одна дисциплина, где ты проверяешь силы, забег на длинную дистанцию, марафон. А реклама – это скорее спринт, где ты тестируешь новые методики, новое оборудование, и он не должен приносить тебе меньше удовольствия. Просто это другой процесс.

Реклама – это очень хороший лифт для молодых специалистов. Единственное, что смущает – поработав в кино и вернувшись в рекламу, мне чуть-чуть не хватало дисциплины с точки зрения базовых правил в духе «за спиной режиссера не нужно говорить». Потому что все очень любят сесть на плейбеки и обсуждать каждый свой цех. Было бы клево, если бы эта этика, которая существует на съемочной площадке в кино, постепенно перебиралась в рекламу в том числе.

— Многие просто ее не знают. Есть ведь клиенты, которые любят режиссера позвать к себе в палатку, чтобы прям при нем комментировать.

— О, а я обожаю такое, если честно! В последнее время ровно так и делаю. Прихожу на площадку, спрашиваю, где мой плейбэк, ставлю там сумку и иду к клиенту. И клиент сразу понимает, что мы на самом деле не воюем с ним, а вместе сидим и делаем общее дело. И вы сразу на короткой ноге комментируете одни и те же вещи, обсуждаете, кто что в этом увидел, и в этом процессе как раз появляется общность.

— Есть ли что-то, что ты делал в рекламе лучше, чем в кино?

— Я долго пытался отстроиться в самом начале своего пути от постановки рекламных задач. Любой художник, и актер в том числе, просит не говорить, как ему делать, а рассказать, чего бы вы хотели на выходе.

Кого-то ты должен застраивать, кого-то направлять и говорить какая нужна эмоция. А кто-то, если ты начнешь его строить, посмотрит на тебя как на идиота и скажет: «Мальчик, делай свою работу, я справлюсь со своей». Главное со всеми вовремя договориться и понять, что вы на одной волне и делаете одно дело, и тогда все получится.

Во время работы на «Домашнем поле» я совершал немало ошибок с точки зрения режиссуры, и это часто случается у молодых режиссеров. Реклама дает нам точное понимание, что мы должны делать ровно то, что мы представили и показали изначально в тритменте, и мы добиваемся точной созвучности с внутренним изображением, которое мы представили. В кино же ты должен представлять не точный результат, а эмоцию, ощущение. Большой урок, который я получил от “Пророка” — ты, как режиссер, не выстраиваешь все элементы и склеиваешь их клеем. Ты даешь ограничения, и жизнь, которая существует в кадре, должна литься в рамках этих ограничений. Но ты ни в коем случае не сможешь ее воспроизвести в том виде, в котором тебе бы хотелось.

Только тогда появляется какая-то органика. Против жизни ты никогда не сможешь пойти — она либо такая, какая есть, либо ее просто нет.

— Что из рекламного опыта ты сознательно перенёс в кино? И, может быть, наоборот — от чего пришлось отказаться?

— У нас недавно была читка по новому фильму в Петербурге, и я в какой-то момент остановил споры и обсуждения и сказал: «Ребят, мы здесь находимся, потому что мы пришли в индустрию, умея делать что-то из ничего, то есть из абсолютного ограничения мы умеем делать что-то классное, а сейчас все время говорим о том, что денег не хватает. Давайте вспомним, как мы делали это раньше и применим эти прекрасные возможности в нашем производстве».

Сколько бы миллионов или миллиардов у тебя не было на проекте, все равно всегда будет стоять вопрос про деньги, их всегда будет не хватать. Ребята, проснитесь, мы такие делали штуки за крохотные бюджеты, давайте найдем решение. Никогда не стоит забывать о том, какими энтузиастами мы были и как на этом авантюрном духе мы создавали что-то невозможное.

Я не думаю, что реклама этому учит, этому учит скорее путь, как попасть в большую рекламу. Потому что когда ты двигаешься с нулем в кармане, необходимо учиться придумывать разные фишки, чтобы прийти к цели, где тебе начнут  выделять большие бюджеты.

На самом деле, реклама дает очень клевое ощущение. Ты думаешь о том, что в сцене изначально должно быть художественное решение, которое эмоционально сработает в правильную сторону. А еще реклама тебе дает возможность точно ощущать технику, которая необходима для создания сцены.

Давайте будем честны, в рекламе бюджет на смену больше, чем в кино. Поэтому есть возможность работать с тем оборудованием, которое кино не может себе регулярно позволять. Но ты можешь учиться на рекламе, пользоваться тем или иным приемом и потом вносить его в кино, и это тоже, на мой взгляд, важно.

Визуальный язык ведь меняется очень быстро. От съемок кино до выхода на экран, проходят чаще всего порядка двух лет, это довольно длинная дистанция. Вот мы говорили о том, что в ковид было одно время, сейчас все уже думают про искусственный интеллект. Визуальный язык ровно так же быстро меняется. На рекламе ты можешь тестировать совершенно новые приемы, которые в перспективе нескольких лет помогут идти в ногу со временем.

— В «Пророке» были моменты, где тебе приходилось прямо отстаивать своё видение? Где нужно было сказать: «Нет, делаем по-другому!»?

— Я недавно в своем канале написал, что в раскадровке «Щелкунчика» получилось порядка трех тысяч кадров. И на «Пророке» было примерно столько же. Но невзирая на то, сколько ты рисуешь, людям все равно сложно понять какая стилистика, какой тон повествования, насколько это комедийно, где это серьезно, а где не серьезно и  насколько хорошо идея совмещается с современностью. Есть ли у этого аллюзия вообще на современность и в чем она должна проявляться?

На «Пророке» люди, с которыми мы работали — большие мастера. Например, Татьяна Патрахальцева, невероятный художник по костюмам, которая тоже получила «Золотого Орла» и «Нику» за этот фильм. Я ее дико люблю, она превосходная, она точно знает, какой мундир кому принадлежал, могло ли быть такое в ту эпоху  или не могло. Но в работе над «Пророком» важно было в какой-то момент разрушить представление о том, что мы делаем полностью историческое кино, скорее это было больше про ощущения от героев. И вот чтобы эту мысль трансформировать, нам приходилось иногда спорить, хлопать ладонью по столу и говорить: «Нет, все будет по-другому».

Художники-постановщики Сергей Зайков и Алексей Падерин тоже получили «Золотых орлов» за «Пророка». Во время награждения Сергей вышел на сцену и сказал: “Мы в начале работы над картиной, как учил наш мастер, принесли классическую живопись, там были разные художники. Показали Феликсу, и Феликс сказал: «Спасибо, замечательная работа, а теперь уберите все и поехали сначала»”. И там тоже нужно было настроить этот путь, понять, в какую сторону мы двигаемся с точки зрения историчности или неисторичности. У ребят были собранные книги, журналы с картинами Петербурга эпохи Пушкина, они очень долго отбирали как должны выглядеть фасады, какой должен быть шрифт. И я все равно подстраивал это под ту условность, в которой находится наш герой.

Была еще одна сцена, где Пушкин сорит деньгами. Художник по реквизиту принесла ассигнации того времени. Я смотрю на них, а они размером с дипломы. Я говорю: «Нет, мы такие не можем использовать. Это должно коррелироваться у нашей аудитории с тем, что это деньги». Поэтому мы перерабатывали полностью макет этих ассигнаций, чтобы это было больше похоже на купюры настоящего времени.

 

— Сейчас все обсуждают ИИ. Ты уже используешь его в работе? И где для тебя проходит граница — где он помогает, а где начинает мешать?

— Насколько я знаю, пока ИИ используется как инструмент, но не как полная замена. Я думаю, что мы сможем рано или поздно прийти к контенту, который будет суперкачественным и при этом будет полностью сгенерирован искусственным интеллектом, но насколько зритель будет воспринимать подобные материалы? Пока зрителя очень сильно отворачивает ИИ, он не чувствует в этом человека как такового.

— После «Пророка» изменилось ли ощущение себя как режиссера?, увеличились ли ожидания и давление извне?

— Мне стало чуть легче внутренне, эмоционально. Я рассказывал выше о том, как работая над рекламой, ты борешься с тем, чтобы все было так, как ты представил. После того, как ты снял кино, пришло понимание, что ты никому ничего не доказываешь, ты просто делаешь свою работу. Это другое отношение. И ты спокойно прислушиваешься к тому, что тебе говорит агентство и клиент. Ищешь в этом то, что нужно сделать тебе, но ни в коем случае не ставишь это в контрпозицию.

И с этой точки зрения отношение ко многим вещам изменилось из-за того, что уже появился некий бэкграунд и твой личный повод для гордости. Признаюсь, после того, как вышел «Пророк», я довольно плотно пустился в рекламу. Снял очень много роликов за предыдущий год.

 С одной стороны, это был голод по новым проектам. Я даже в какой-то момент сказал агенту что очень боюсь, как бы я не забронзовел, и не стал после фильма выбирать только очень определенные проекты. Я даже попросил отправлять мне вообще все, чтобы я брал любую задачу и шел бы с ощущением того, что это работает, что я буду делать ее классно, невзирая на то, в чем эта задача состоит.

— Стало ли больше ожиданий и давления — и снаружи, и внутри?

— На рекламе наоборот стало чуть меньше давления, люди стали прислушиваться. Но тут сыграло и мое поведение, поскольку раньше, во время начала обсуждения проекта,  я сразу включался и начинал приводить какие-то контраргументы, а сейчас позиция обратная. Ты слушаешь, что тебе говорят с одной стороны, с другой стороны, и только в конце разговора подытоживаешь, и предлагаешь варианты развития. От этого становится проще.

А про внутреннее состояние — безусловно, страшно делать следующий шаг, потому что «Пророк» выстрелил достаточно сильно. Конечно, были как положительные, так и отрицательные рецензии, тем не менее, это достаточно громкий кейс. И появилось больше требований к себе и мысль: «А не халтурю ли я? Не начну ли я делать что-то спустя рукава на своем следующем фильме?». Но, глядя на то, чем я занимаюсь, вроде как нет, сейчас все нормально.

— После «Щелкунчика» тебе интересно двигаться дальше в сторону больших проектов или, наоборот, попробовать что-то более камерное?

— Я думаю, что сначала я доделаю «Щелкунчика», отдохну, поснимаю немного роликов, и приступлю к постпродакшену, потому что нужно иногда отключаться от производства. А через какое-то время, мне было бы интересно попробовать, может, сделать закрытое кино, посмотреть себя немного в другом направлении.

— Ты имеешь в виду, что-то более нишевое?

— Да, что-то рассчитанное не на широкую аудиторию, а на кого-то конкретного. Где нет задачи собрать кассу, где не продюсеры диктуют что делать. Мне, конечно, к счастью, повезло. Мы с продюсерами находимся в классном линке и в обсуждении, ребята очень чувственно подходят к тому, о чем я говорю, и сильно прислушиваются.

В нишевых проектах немного другой язык повествования. Он не стреляет из всех орудий, а очень аккуратный, выборочный. И в этом есть какая-то поэзия. Поэтому я бы хотел с таким тоже поработать. Не знаю, насколько у меня получится, но уверен, что если бы мне сказали снять картину «Здесь был Юра» или «Лермонтов», она бы выглядела совершенно иначе.

— Если вернуться к себе образца 2019 года, что бы ты себе тогда сказал?

— Глядя на свой путь, я бы сказал, что точно нельзя бояться совершать ошибки. И это касается не только момента, когда ты уже близок к результатам, но и когда ты чувствуешь какую-то возможность. Если чувствуешь возможность, что тебе дают шанс как-то себя проявить, не стоит этого бояться. Нужно быть точно уверенным, что ты сумеешь все настроить так, чтобы оно работало.

Когда я получил предложение на «Пророка», я очень боялся. Но в какой-то момент, мой агент сказала очень важные слова: «Да, всегда есть вероятность что может получиться не очень хорошо, но там же будешь ты, и я уверена, что ты этого не допустишь». И пусть тогда я не особо к этому прислушался, сейчас я понимаю: если ты несешь полную ответственность за результат — все получится!

 

 

---

(с) ReelSource, апрель 2026

Фотоматериал предоставлен Феликсом Умаровым